Пыль, поднятую дворницкой метлою,
Сдул ветер налетевший невзначай.
"Герасим, полно, хватит, Бог с тобою,
Садись, попей со мной цейлонский чай"-

Сказала молодая экономка.
Вся чернь звала ее "мадам Крюшон".
Герасим шапку очень долго комкал,
Но все же на веранду к ней пришел.

Стол, самовар, баранки и варенье.
Глаза в глаза, почти что в "тет а тете",
Чай пили оба в блюдцах с наслажденьем,
Герасим страсть в ее очах примеетил.

Он встал из-за стола, поправив фартук:
"Благодарим покорно, гран мерси".
И тут, решив поставить все на карту,
Облобызать ей руку попросил.

Сейчас же протянула дама руку
К его большим и чувственным губам.
И, не скрывая бурной страсти муку:
"Возьми меня!" – промолвила мадам.

Он ею обладал теперь всецело.
Она кричала громко: "О! Мон Дьё!"
Она ещё, ещё, ещё хотела…
И он любил безудержно ее.

Но, кто-то стал свидетелем той сцены,
И доложил об этом господам.
Герасима отправили в деревню,
В Париж домой уехала мадам…

В рецензиях много вопросов о Герасиме и Муму. Поэтому даю ссылку в постскриптуме:

P.S.

Герасим был еще, довольно молод,
Когда тот случай выпал вдруг ему.
Он крепок был, не ведал слова холод,
Не доставлял проблем он никому.

Его забрала барыня в поместье
На дворницкую должность за харчи.
Неразговорчив был, что, кстати, к чести,
Он не был нем, был некрасноречив.

Когда случилось это с ним несчастье,
Он мог бы угодить легко в тюрьму.
От горя онемел он в одночасье.
Завел собачку с кличкою Муму.

Историю продолжил И. Тургенев.
Хвала за гений неземной ему.
Наверно заработал много денег
Он на простом рассказе о Муму…

Дракон внимательно смотрел на Рыцаря, который довольно неуклюже крутил мечом над головой.
- Круто. – выдохнул Дракон. – Вот так вот, с трех ударов подстричь себе плюмаж – это без сомнения круто. Впечатляет.
- Правда нравится? – смутился Рыцарь. – Это меня один Великий Воин научил. Называется, сверкающая аура. А вот это вот – прыжок рыси! Смотри!Рыцарь попытался прыгнуть, но зацепился за что-то и с грохотом повалился на камни.
- Дегенеративная какая-то рысь. – покачал головой Дракон. – Или это прыжок старой, немощной рыси? Хитрый прием. Немногие после такого выживают.
- Не получилось просто. – обиделся Рыцарь. – На самом деле это вот так.
Рыцарь с криком ·Ахха!!Ћ опять попробовал прыгнуть.
- Уже страшнее! – кивнул Дракон, глядя на поднимающегося с земли Рыцаря. – Грохота больше. Я в какой-то момент даже думал драпануть.
- Не получилось опять. – смущенно сказал Рыцарь. – Я просто этот прием без доспехов разучивал. И пол там ровный был.
- Ну ничего, ничего. – утешил Дракон. – Давай дальше.
- Хааа! – закричал Рыцарь и стал в стойку.
- Что это за стойка? – удивился Дракон. – Атакующий сурок?
- Защищайся!! – закричал Рыцарь, но с места не сдвинулся.
- От кого? – удивленно оглянулся Дракон.
- От меня!!! От кого еще-то?! – пуще прежнего закричал Рыцарь.
- Не ори, а? – поморщился Дракон. – Зачем орать-то? Ну не складывается у нас поединок.. Ну не клеится что-то.. Чего орать-то?
- А чего ты? Вот чего? – все никак не решался напасть Рыцарь.
- Бу! – сказал Дракон и выпустил струйку пара.
- Мама! – закричал Рыцарь и закрылся щитом.
- Опять минут на сорок ушел в оборону? – вздохнул Дракон. – Я пойду, а? Ведь третий час тут топчемся бестолку.
- Чего эт бестолку? – выглянул Рыцарь. – Я копье кидал. В начале самом.
- Угу. Помню. Недолет, недолет, перелет. – кивнул Дракон. – Ну давай решать. Или ты бьешься, или я пойду.
- Не уходи, а? – попросил Рыцарь. – Мне во как надо! Победить надо.
- Ну так побеждай! – рявкнул Дракон. – Чего телишься?
- Боюсь я! – сказал Рыцарь. – Ты вон какой здоровый.
- Ну так иди домой! – вновь рявкнул Дракон.
- Не могу я. День Влюбленных сегодня. Никак мне нельзя без победы. – покачал головой Рыцарь.
- Ну так иди и скажи, что победил. А я – никому-никому. А в доказательство… не знаю. Ага. У меня клык выпал – где-то в пещере должен валяться. Поискать? – предложил Дракон.
- Нее. – опять покачал головой Рыцарь. – Не пойдет клык. Сегодня День Влюбленных. Мне бы сердечко вырезать…
- Вообще офигел уже. – возмутился Дракон. – Сожру ведь сейчас за наглость.
- Стой! Не надо жрать. Я придумал. – крикнул Рыцарь. – Я камень найду какой-нибудь. Скажу, что у Дракона каменное сердце было. Женщины, ведь, в Драконах не рубят вообще ничего.
- Хммм… Хитер. – одобрил Дракон. – Ну.. Пока, что ли?
- Пока. А еще один вопрос, можно? Один всего. – попросил Рыцарь.
- Ну? – выдохнул Дракон.
- А почему ты меня не съел? Ведь мог же запросто. – поинтересовался Рыцарь.
- Аа. День Валентина же сегодня. – сказал Дракон. – Знаешь сколько Рыцарей тут было за последнюю неделю? Объелся я. Тошнит уже от дураков.

Наверное, тебе весь этот бред
Покажется шедевром графомана:
Плевать. Здесь у тебя и имени то нет,
Да и не здесь ты.. это и не странно:
А я учусь. и это хорошо,
Что есть чему, а быть точнее – снова
Ходить, не опираясь на плечо
какая разница – оно всегда – чужого:
Пожалуй, лучше не ходить за мной
Нет, даже так: не вздумай и шагнуть.
И даже проще: просто это мой
Скорей, опасный посторонним, путь:

Такие вот, прости меня, дела..
Советую (добра!) – не возвращайся:
А если мне захочется тепла –
за ним к тебе не стану обращаться..
(за этим к людям – вовсе не пойду,
есть большее и проще и доступней,
достаточно тепла: послушать звук
пушистого мурлыканья на ухо:
Ладонями собачий тронув лоб
Взглянуть в глаза, честнейшие на свете:
А можно просто выйти слушать ночь
и – никого на улице не встретить..)

Так вот, письмо: мое письмо- себе
(Что ты прочтешь – уже второе дело..)
Письмо – происходящее- во мне-
горсти координат – они же – тело:
Что изменилось? Внешне ничего
(не о физическом: надеюсь, понимаешь..)
Но внутренне: Сгорела. И взошло
на пепелище черт его что знает:
Попробую симптомы описать:
Во-первых, наплевать.. на все и сразу:
Ну, наберется исключений с пять,
Не более, на всю эту заразу..
А в круге кто – они, конечно , боль:
Но ставшая совсем уж несмертельной..
Немного грусти заменяет соль,
А впрочем, можно обойтись без специй:
Что дальше? Дальше просто.. исходя
Из первого и главного симптома
Рисуй себе такую вот меня..
Которую и я не знаю новой.
Но знаю точно: жесткость – способ жить
И голову держать без скидок прямо
И милостыни больше не просить
Да милостыни больше и не надо:

:Ну что ж, душа.. захочешь – заходи,
Но встречи со слезой не обещаю
Не нравится? Да бог с тобой, лети,
на все четыре в путь благословляю:

Немного интереса все же есть,
Но это – мельком в зеркало смотреться:
Кто вместо той, которой больше нет
В ночи не спит и ручкой синей чертит?:

Ах, да, любовь: Она осталась там:
(а умершие не имеют сраму:)
Моя ж любовь – всегда самообман,
С любовью, впрочем, и – к самообману:
Что будет дальше? В общем, все равно..
Еще жива, хоть до смерти устала:
Но будет только так, как суждено.
И этого не мало

::.а все таки так хочется тебя
хотя бы иногда: на вдохе.. выпить:
водою летней в середине дня..
и жажду неуемную – насытить..
ладонями касаться так легко -
как над огнем открытым искр касаясь,
все пить и пить открытое тепло
и долго сладкой судорогой таять:.
и отпустить сознание туда,
где и в помине не было сознанья:
о да. я так мечтаю. иногда.
и ничего все это не меняет

Соловей и роза.

— Она сказала, что будет танцевать со мной, если я принесу ей красных роз, — воскликнул молодой Студент, — но в моем саду нет ни одной красной розы.

Его услышал Соловей, в своем гнезде на Дубе, и, удивленный, выглянул из листвы.

— Ни единой красной розы во всем моем саду! — продолжал сетовать Студент, и его прекрасные глаза наполнились слезами. — Ах, от каких пустяков зависит порою счастье! Я прочел все, что написали мудрые люди, я постиг все тайны философии, — а жизнь моя разбита из-за того только, что у меня нет красной розы.

— Вот он наконец то, настоящий влюбленный, — сказал себе Соловей. — Ночь за ночью я пел о нем, хотя и не знал его, ночь за ночью я рассказывал о нем звездам, и наконец я увидел его. Его волосы темны, как темный гиацинт, а губы его красны, как та роза, которую он ищет; но страсть сделала его лицо бледным, как слоновая кость, и скорбь наложила печать на его чело.

— Завтра вечером принц дает бал, — шептал молодой Студент, — и моя милая приглашена. Если я принесу ей красную розу, она будет танцевать со мной до рассвета. Если я принесу ей красную розу, я буду держать её в своих объятиях, она склонит голову ко мне на плечо, и моя рука будет сжимать её руку. Но в моем саду нет красной розы, и мне придется сидеть в одиночестве, а она пройдет мимо. Она даже не взглянет на меня, и сердце мое разорвется от горя.

— Это настоящий влюбленный, — сказал Соловей. — То, о чем я лишь пел, он переживает на деле; что для меня радость, то для него страдание. Воистину любовь — это чудо. Она драгоценнее изумруда и дороже прекраснейшего опала. Жемчуга и гранаты не могут купить её, и она не выставляется на рынке. Её не проторгуешь в лавке и не выменяешь на золото.

— На хорах будут сидеть музыканты, — продолжал молодой Студент. — Они будут играть на арфах и скрипках, и моя милая будет танцевать под звуки струн. Она будет носиться по зале с такой легкостью, что ноги её не коснутся паркета, и вокруг нее будут толпиться придворные в расшитых одеждах. Но со мной она не захочет танцевать, потому что у меня нет для нее красной розы.

И юноша упал ничком на траву, закрыл лицо руками и заплакал.

— О чем он плачет? — спросила маленькая зеленая Ящерица, которая проползала мимо него, помахивая хвостиком.
— Да, в самом деле, о чем? — подхватила Бабочка, порхавшая в погоне за солнечным лучом.
— О чем? — спросила Маргаритка нежным шепотом свою соседку.
— Он плачет о красной розе, — ответил Соловей. — О красной розе! — воскликнули все. — Ах, как смешно!

А маленькая Ящерица, несколько склонная к цинизму, беззастенчиво расхохоталась.

Один только Соловей понимал страдания Студента, он тихо сидел на Дубе и думал о таинстве любви.

Но вот он расправил свои темные крылышки и взвился в воздух. Он пролетел над рощей, как тень, и, как тень, пронесся над садом.

Посреди зеленой лужайки стоял пышный Розовой Куст. Соловей увидел его, подлетел к нему и спустился на одну из его веток.

— Дай мне красную розу, — воскликнул он, — и я спою тебе свою лучшую песню!

Но Розовый Куст покачал головой.

— Мои розы белые, — ответил он, — они белы, как морская пена, они белее снега на горных вершинах. Поди к моему брату, что растет возле старых солнечных часов, — может быть, он даст тебе то, чего ты просишь.

И Соловей полетел к Розовому Кусту, что рос возле старых солнечных часов.

— Дай мне красную розу, — воскликнул он, — и я спою тебе свою лучшую песню!

Но Розовый Куст покачал головой.

— Мои розы желтые, — ответил он, — они желты, как волосы сирены, сидящей на янтарном престоле, они желтее златоцвета на нескошенном лугу. Поди к моему брату, что растет под окном у Студента, может быть, он даст тебе то, чего ты просишь.

И Соловей полетел к Розовому Кусту, что рос под окном у Студента.

— Дай мне красную розу, — воскликнул он, — и я спою тебе свою лучшую песню! Но Розовый Куст покачал головой. — Мои розы красные, — ответил он, — они красны, как лапки голубя, они краснее кораллов, что колышутся, как веер, в пещерах на дне океана. Но кровь в моих жилах застыла от зимней стужи, мороз побил мои почки, буря поломала мои ветки, и в этом году у меня совсем не будет роз.

— Одну только красную розу — вот все, чего я прошу, — воскликнул Соловей. — Одну-единственную красную розу! Знаешь ты способ получить её?
— Знаю, — ответил Розовый Куст, — но он так страшен, что у меня не хватает духу открыть его тебе.
— Открой мне его, — попросил Соловей, — я не боюсь.
— Если ты хочешь получить красную розу, — молвил Розовый Куст, — ты должен сам создать её из звуков песни при лунном сиянии, и ты должен обагрить её кровью сердца. Ты должен петь мне, прижавшись грудью к моему шипу. Всю ночь ты должен мне петь, и мой шип пронзит твое сердце, и твоя живая кровь перельется в мои жилы и станет моею кровью.
— Смерть — дорогая цена за красную розу, — воскликнул Соловей. — Жизнь мила каждому! Как хорошо, сидя в лесу, любоваться солнцем в золотой колеснице и луною в колеснице из жемчуга. Сладко благоухание боярышника, милы синие колокольчики в долине и вереск, цветущий на холмах. Но Любовь дороже Жизни, и сердце какой-то пташки — ничто в сравнении с человеческим сердцем!

И, взмахнув своими темными крылышками, Соловей взвился в воздух. Он пронесся над садом, как тень, и, как тень, пролетел над рощей.

А Студент все ещё лежал в траве, где его оставил Соловей, и слезы ещё не высохли в его прекрасных глазах.

— Радуйся! — крикнул ему Соловей. — Радуйся, будет у тебя красная роза. Я создам её из звуков моей песни при лунном сиянии и обагрю её горячей кровью своего сердца. В награду я прошу у тебя одного: будь верен своей любви, ибо, как ни мудра Философия, в Любви больше Мудрости, чем в Философии, — и как ни могущественна Власть, Любовь сильнее любой Власти. У нее крылья цвета пламени, и пламенем окрашено тело её. Уста её сладки, как мед, а дыхание подобно ладану.

Студент привстал на локтях и слушал, но он не понял того, что говорил ему Соловей; ибо он знал только то, что написано в книгах.

А Дуб понял и опечалился, потому что очень любил эту малую пташку, которая свила себе гнездышко в его ветвях.

— Спой мне в последний раз твою песню, — прошептал он. — Я буду сильно тосковать, когда тебя не станет.

И Соловей стал петь Дубу, и пение его напоминало журчание воды, льющейся из серебряного кувшина.

Когда Соловей кончил петь, Студент поднялся с травы, вынул из кармана карандаш и записную книжку и сказал себе, направляясь домой из рощи:

— Да, он мастер формы, это у него отнять нельзя. Но есть ли у него чувство? Боюсь, что нет. В сущности, он подобен большинству художников: много виртуозности и ни капли искренности. Он никогда не принесет себя в жертву другому. Он думает лишь о музыке, а всякий знает, что искусство эгоистично. Впрочем, нельзя не признать, что иные из его трелей удивительно красивы. Жаль только, что в них нет никакого смысла и они лишены практического значения.

И он пошел к себе в комнату, лег на узкую койку и стал думать о своей любви; вскоре он погрузился в сон.

Когда на небе засияла луна, Соловей прилетел к Розовому Кусту, сел к нему на ветку и прижался к его шипу. Всю ночь он пел, прижавшись грудью к шипу, и холодная хрустальная луна слушала, склонив свой лик. Всю ночь он пел, а шип вонзался в его грудь все глубже и глубже, и из нее по каплям сочилась теплая кровь.

Сперва он пел о том, как прокрадывается любовь в сердце мальчика и девочки. И на Розовом Кусте, на самом верхнем побеге, начала распускаться великолепная роза. Песня за песней — лепесток за лепестком. Сперва роза была бледная, как легкий туман над рекою, — бледная, как стопы зари, и серебристая, как крылья рассвета. Отражение розы в серебряном зеркале, отражение розы в недвижной воде — вот какова была роза, расцветавшая на верхнем побеге Куста.

А Куст кричал Соловью, чтобы тот ещё крепче прижался к шипу.

— Крепче прижмись ко мне, милый Соловушка, не то день придет раньше, чем заалеет роза!

Все крепче и крепче прижимался Соловей к шипу, и песня его звучала все громче и громче, ибо он пел о зарождении страсти в душе мужчины и девушки.

И лепестки розы окрасились нежным румянцем, как лицо жениха, когда он целует в губы свою невесту. Но шип ещё не проник в сердце Соловья, и сердце розы оставалось белым, ибо только живая кровь соловьиного сердца может обагрить сердце розы.

Опять Розовый Куст крикнул Соловью, чтобы тот крепче прижался к шипу.

— Крепче прижмись ко мне, милый Соловушка, не то день придет раньше, чем заалеет роза!

Соловей ещё сильнее прижался к шипу, и острие коснулось наконец его сердца, и все тело его вдруг пронзила жестокая боль. Все мучительнее и мучительнее становилась боль, все громче и громче раздавалось пенье Соловья, ибо он пел о Любви, которая обретает совершенство в Смерти, о той Любви, которая не умирает в могиле.

И стала алой великолепная роза, подобно утренней заре на востоке. Алым стал её венчик, и алым, как рубин, стало её сердце.

А голос Соловья все слабел и слабел, и вот крылышки его судорожно затрепыхались, а глазки заволокло туманом. Песня его замирала, и он чувствовал, как что-то сжимает его горло.

Но вот он испустил свою последнюю трель. Бледная луна услышала её и, забыв о рассвете, застыла на небе. Красная роза услышала её и, вся затрепетав в экстазе, раскрыла свои лепестки навстречу прохладному дуновению утра. Эхо понесло эту трель к своей багряной пещере в горах и разбудило спавших там пастухов. Трель прокатилась по речным камышам, и те отдали её морю.

— Смотри! — воскликнул Куст. — Роза стала красной! Но Соловей ничего не ответил. Он лежал мертвый в высокой траве, и в сердце у него был острый шип.

В полдень Студент распахнул окно и выглянул в сад.

— Ах, какое счастье! — воскликнул он. — Вот она, красная роза. В жизни не видал такой красивой розы! У нее, наверное, какое-нибудь длинное латинское название.

И он высунулся из окна и сорвал её.

Потом он взял шляпу и побежал к Профессору, держа розу в руках.

Профессорская дочь сидела у порога и наматывала голубой шелк на катушку. Маленькая собачка лежала у нее в ногах.

— Вы обещали, что будете со мной танцевать, если я принесу вам красную розу! — воскликнул Студент. — Вот самая красная роза на свете. Приколите её вечером поближе к сердцу, и, когда мы будем танцевать, она расскажет вам, как я люблю вас.

Но девушка нахмурилась.

— Боюсь, что эта роза не подойдет к моему туалету, — ответила она. — К тому же племянник камергера прислал мне настоящие каменья, а всякому известно, что каменья куда дороже цветов.

— Как вы неблагодарны! — с горечью сказал Студент и бросил розу на землю.

Роза упала в колею, и её раздавило колесом телеги.

— Неблагодарна? — повторила девушка. — Право же, какой вы грубиян! Да и кто вы такой, в конце концов? Всего-навсего студент. Не думаю, чтоб у вас были такие серебряные пряжки к туфлям, как у камергерова племянника.

И она встала с кресла и ушла в комнаты.

— Какая глупость — эта Любовь, — размышлял Студент, возвращаясь домой. — В ней и наполовину нет той пользы, какая есть в Логике. Она ничего не доказывает, всегда обещает несбыточное и заставляет верить в невозможное. Она удивительно непрактична, и так как наш век — век практический, то вернусь я лучше к Философии и буду изучать Метафизику.

И он вернулся к себе в комнату, вытащил большую запыленную книгу и принялся её читать.

Озеро.

Волна выплеснула меня из мира, где птицы в небе, дети на пляже, моя мать на берегу. На какое-то мгновение меня охватило зеленое безмолвие. Потом все снова вернулось – небо, песок, дети. Я вышел из озера, меня ждал мир, в котором едва ли что-нибудь изменилось, пока меня не было.

Я побежал по пляжу. Мама растерла меня полотенцем.
- Стой и сохни, – сказала она.
Я стоял и смотрел, как солнце сушит капельки воды на моих руках. Вместо них появлялись пупырышки гусиной кожи.
- Ой, – сказала мама. – Ветер поднялся. Ну-ка надень свитер.
- Подожди, я посмотрю на гусиную кожу.
- Гарольд! – прикрикнула мама.
Я надел свитер и стал смотреть на волны, которые накатывались и падали на берег. Они падали очень ловко, с какой-то элегантностью; даже пьяный не смог бы упасть на берег так изящно, как это делали волны.
Стояли последние дни сентября, когда без всяких видимых причин жизнь становится такой печальной. Пляж был почти пуст, и от этого казался еще больше. Ребятишки вяло копошились с мячом. наверное, они тоже чувствовали, что пришла осень, и все кончилось.
Ларьки, в которых летом продавали пирожки и сосиски, были закрыты, и ветер разглаживал следы людей, приходивших сюда в июле и августе. А сегодня здесь были только следы моих теннисных тапочек, да еще Дональда и Арнольда Дэлуа.
Песок заполнил дорожку, которая вела к каруселям. Лошади стояли, укрытые брезентом, и вспоминали музыку, под которую они скакали в чудесные летние дни.
Все мои сверстники были уже в школе. Завтра в это время я буду сидеть в поезде далеко отсюда. Мы с мамой пришли на пляж. На прощание.
- Мама, можно я немного побегаю по пляжу?
- Ладно, согрейся. Но только не долго, и не бегай к воде.
Я побежал, широко расставив руки, как крылья. Мама исчезла вдали и скоро превратилась в маленькое пятнышко. Я был один.
Человек в 12 лет не так уж часто остается один. Вокруг столько людей, которые всегда говорят как и что ты должен делать! А чтобы оказаться в одиночестве, нужно сломя голову бежать далеко-далеко по пустынному пляжу. И чаще всего это бывает только в мечтах. Но сейчас я был один. Совсем один!
Я подбежал к воде и зашел в нее по пояс. Раньше, когда вокруг были люди, я не отваживался оглянуться кругом, дойти до этого места, всмотреться в дно и назвать одно имя. Но сейчас…
Вода – как волшебник. Она разрезает все пополам и растворяет вашу нижнюю часть, как сахар. Холодная вода. А время от времени она набрасывается на вас порывистым буруном волны.
Я назвал ее имя. Я выкрикнул его много раз: – Талли! Талли! Эй, Талли!
Если вам 12, то на каждый свой зов вы ожидаете услышать отклик. Вы чувствуете, что любое желание может исполнится. И порой вы, может быть, и не очень далеки от истины.
Я думал о том майском дне, когда Талли, улыбаясь, шла в воду, а солнце играло на ее худых плечиках. Я вспомнил, какой спокойной вдруг стала гладь воды, как вскрикнула и побледнела мать Талли, как прыгнул в воду спасатель, и как Талли не вернулась…
Спасатель хотел убедить ее выйти обратно, но она не послушалась. Ему пришлось вернуться одному, и между пальцами у него торчали водоросли.
А Талли ушла. Больше она не будет сидеть в нашем классе и не будет по вечерам приходить ко мне. Она ушла слишком далеко, и озеро не позволит ей вернуться.
И теперь, когда пришла осень, небо и вода стали серыми, а пляж пустым, я пришел сюда в последний раз. Один. Я звал ее снова и снова:
- Талли! Эй, Талли! Вернись!
Мне было только 12. Но я знал, как я любил ее. Это была та любовь, которая приходит раньше всяких понятий о теле и морали. Эта любовь так же бескорыстна и так же реальна, как ветер, и озеро, и песок. Она включала в себя и теплые дни На пляже, и стремительные школьные дни, и вечера, когда мы возвращались из школы, и я нес ее портфель.
- Талли!
Я позвал ее в последний раз. Я дрожал, я чувствовал, что мое лицо стало мокрым и не понимал от чего. Волны не доставали так высоко. Я выбежал на песок и долго смотрел в воду, надеясь увидеть какой-нибудь таинственный знак, который подаст мне Талли. Затем я встал на колени и стал строить дворец из песка. Такой, как мы, бывало, строили с Талли. Только на этот раз я построил половину дворца. Потом я поднялся и крикнул:
- Талли! Если ты слышишь меня, приди и дострой его!
Я медленно пошел к тому пятнышку, в которое превратилась моя мать. Обернувшись через плечо, я увидел, как волны захлестнули мой замок и потащили за собой. В полной тишине я брел по берегу. Далеко, на карусели, что-то заскрипело, но это был только ветер.

На следующий день мы уехали на Запад. У поезда плохая память, он все оставляет позади. Он забывает поля Иллинойса, реки детства, мосты, озера, долины, коттеджи, горе и радость. Он оставляет их позади, и они исчезают за горизонтом…

Мои кости вытянулись, обросли мясом. Я сменил свой детский ум на взрослый, перешел из школы в колледж. Потом появилась эта женщина из Сакраменто. Мы познакомились, поженились. Мне было уже 22, и я совсем уже забыл, на что похож Восток. Но Маргарет предложила провести там наш медовый месяц.
Как и память, поезд приходит и уходит. И он может вернуть вам все то, что вы оставили позади много лет назад.
Лейк Блафф с населением 10000 жителей, показался нам за окном вагона. Я посмотрел на Маргарет – она была очаровательна в своем новом платье. Я взял ее за руку, и мы вышли на платформу. Носильщик выгрузил наши вещи.
Мы остановились на 2 недели в небольшом отеле. Вставали поздно и шли бродить по городу. Я вновь открывал для себя кривые улочки, на которых прошло мое детство. В городе я не встретил никого из знакомых. Порой мне попадались лица, напоминавшие мне кое-кого из друзей детства, но я, не останавливаясь, проходил мимо. Я собирал в душе обрывки памяти, как собирают в кучу осенние листья, чтобы сжечь их.
Все время мы были вдвоем с Маргарет. Это были счастливые дни. Я любил ее, по крайней мере, я так думал. Однажды мы пошли на пляж, потому что выдался хороший день. Это не был один из последних дней сезона, как тогда, 10 лет назад, но первые признаки осени и осеннего опустошения, уже коснулись пляжа. Народ поредел, несколько ларьков было заколочено, и холодный ветер уже начал напевать свои песни.
Все здесь было по-прежнему. Я почти явственно увидел маму, сидевшую на песке в своей любимой позе, положив ногу на ногу и оперевшись руками сзади. У меня снова возникло то неопределенное желание побыть одному, но я не мог себя заставить сказать об этом Маргарет. Я только держал ее под руку и молчал.
Было около четырех часов. Детей, в основном, уже увели домой, и лишь несколько группок мужчин и женщин, несмотря на ветер, нежились под лучами вечернего солнца. К берегу причалила лодка со спасательной станции. Плечистый спасатель вышел из нее, что-то держа в руках.
Я замер, мне стало страшно. Мне было снова 12 лет, и я был отчаянно одинок. Я не видел Маргарет; я видел только пляж и спасателя с серым, наверное, не очень тяжелым мешком в руках и почти таким же серым лицом.
- Постой здесь, Маргарет, – сказал я. Я сам не знаю, почему это сказал.
- Но что случилось?
- Ничего. Просто постой здесь.
Я медленно пошел по песку к тому месту, где стоял спасатель. Он посмотрел на меня.
- Что это? – спросил я.
Он ничего не ответил и положил мешок на песок. Из него с журчанием побежали струйки воды, тут же затихая на пляже.
- Что это? – настойчиво спросил я.
- Странно, – задумчиво сказал спасатель.
- Никогда о таком не слышал. Она же давно умерла.
- Давно умерла?
Он кивнул:
- Лет десять назад. С 1933 года здесь никто из детей не тонул. А тех, кто утонул раньше, мы находили через несколько часов. Всех, кроме одной девочки. Вот это тело; как оно могло пробыть в воде 10 лет?
Я смотрел на серый мешок.
- Откройте. – Я не знаю, почему сказал это. Ветер усилился.
Спасатель топтался в нерешительности.
- Да откройте же скорее, черт побери! – Закричал я.
- Лучше бы не надо… – начал он. – Она была такой милашкой…
Но увидев выражение моего лица, он наклонился и, развязав мешок, откинул верхнюю часть. Этого было достаточно. Спасатель, Маргарет и все люди на пляже исчезли. Осталось только небо, ветер, озеро, я и Талли. Я что-то повторял снова и снова: ее имя. Спасатель удивленно смотрел на меня.
- Где вы ее нашли? – спросил я.
- Да вон там, на мели. Она так долго была в воде, а совсем как живая.
- Да, – кивнул я. – Совсем, как живая.
“Люди растут”, – подумал я. А она не изменилась, она все такая же маленькая, все такая же юная. Смерть не дает человеку расти или меняться. У нее все такие же золотые волосы. Она навсегда останется юной, и я всегда буду любить ее, только ее…
Спасатель завязал мешок. Я отвернулся и медленно побрел вдоль воды. Вот и мель, у которой он нашел ее.
И вдруг я замер. Там, где вода лизала песчаный берег, стоял дворец. Он был построен наполовину. Точно также, как когда-то мы строили с Талли: наполовину она, наполовину я. Я наклонился и увидел цепочку маленьких следов, выходящих из озера и возвращающихся обратно в воду. Тогда я все понял.
- Я помогу тебе закончить, – сказал я.
Я медленно достроил дворец, потом поднялся и, не оборачиваясь, побрел прочь. Я не хотел верить, что он разрушится в волнах, как рушится все в этой жизни. Я медленно шел по пляжу туда, где, улыбаясь, ждала меня чужая женщина, по имени Маргарет.

Серега быстро впрыгнул в штаны, ополоснул лицо струей холодной воды и выскочил во двор… “Десятка” завелась сразу, и Серега, не дав мотору прогреться, надавил педаль газа. Путь от дома до офиса он знал наизусть, в буднии дни дорога занимала минут 50, но сегодня суббота, и Серега надеялся доехать минут за 15… Зазвонил мобильный: “Серый, ну ты где? Я их больше сдерживать не могу!” “Еду я, еду. Скажи, через 10 минут буду!” Отключая трубку и бросая ее на пассажирское сиденье, Сергей увидел разрешающий сигнал сфетофора и придавил газ, в надежде попасть в “зеленую волну” к следующему перекрестку…

Он даже не понял, что это было… Мелькнувшая тень слева, визг тормозов и сильный удар. Лобовое стекло Серегиной “десятки” вылетело и мелкими кусочками рассыпалось по салону, впиваясь острыми осколками в лицо. Руль ударил в грудь, а голову мотнуло так, что она чуть не оторвалась. На секунду он потерял сознание. Когда открыл глаза, то увидел финальную картину своей аварии. “Шестерка” которой он на скорости за 80 ударил в бок, крутясь отскочила к тротуару и намоталась на фонарный столб…

“Мля, но ведь у меня был зеленый!” – подумал Сергей и попытался открыть дверь.
Со второго раза дверь поддалась, и на негнущихся ногах Сергей вышел из машины. Кроме того, что он ехал на “зеленый” никаких мыслей в голове не было.
Автоматически прикрывая водительскую дверцу за собой, Сергей с удивлением увидел как из его машины пытается вылезти человек в помятом белом костюме.
-Эээ. Мужик, ты как здесь? Ты цел? – Сергей подумал, что может, он еще и мужика сбил, тот ввалился к нему через лобовое, а теперь пытается вылезти. -Мужик – это ты, – сказал белый костюм, отряхиваясь, – а я Ангел-хранитель.
-Че? Какой ангел? Мужик, ты не волнуйся. Сейчас “скорую” вызову…
-Подожди, Сергей, не все так просто. Оглянись вокруг.
Сергей посмотрел. Вокруг была знакомая московская улица. Правда на перекрестке стояла его разбитая “десятка”, а на столбе висела искареженная “шестерка”. Если б не авария, то можно сказать, что ничего необычного вокруг не было… Кроме одного: на улице не было ни единого движения и не слышно никаких звуков. Машины, двигавшиеся секунду назад замерли, водители в них с удивлением смотрели на аварию, а редкие пешеходы на тротуарах застыли, будто играя в “Замри”.
-Что за фигня? Это меня так стукнуло или я уже умер? А может, мне вообще это снится? – мысли понеслись скачками, а по спине заструился холодный пот.
-К сожалению не снится. – сказал Ангел. – Ты, Серег, попал. И попал по- настоящему… Ты умер… Ну, почти – почему-то замялся белый костюм.- Я вообще-то еле успел между тобой и рулем впрыгнуть, а то мы бы уже не разговаривали. Ты ж никогда не пристегиваешься, – продолжил Анегл, и как показалось Сергею, в сторону тихо добавил “долбоеп”…
В голове у Серого совсем помутилось. Мозг никак не мог заставить мышцы рта произнести хоть слово, а в голове только и крутилось: “Зеленый. Я ехал на зеленый свет”… а Ангел продолжал:
-Вас таких идиотов знаешь сколько по Москве? То-то! Все вам кажется, что именно с вами ничего не случится. А нас, ангелов, всего десяток на весь мегаполис. Вот и крутимся как белки в колесе. А тут еще этот светофор второй день починить не могут.
“Зеленый, я ехал на зеленый!” – пульсировало в голове -Да знаю я, что у тебя “зеленый” был. – с досадой бросил Ангел. – У аппонента твоего тоже “зеленый”! – он кивнул в сторону “шестерки” -Тут везде со всех сторон “зеленый”! – И уже мягче добавил: -Ладно, Серег, ты не парься. Присядь, вот можешь прям на асфальт. Сейчас я тебе постараюсь объяснить.
Сергей уселся на асфальт прямо посередине перекрестка и глупо крутил головой, ничего не понимая.
Ангел продолжил:
-В общем, Серега, ты умер. Нет, ты почти умер. Врубаешься? Это “почти” дает тебе шанс, но не знаю, воспользуешься ты им или нет. Вернее, у тебя даже есть не шанс, а выбор. Разницу между “шанс” и “выбор” улавливаешь?
Сергей тупо кивнул, хотя не то что разницу, он вообще с трудом понимал, о чем говорит Ангел.
Эй! Приди уже в себя! Мужик ты или нет? А то сейчас Черные примчатся и времени на выбор тебе уже не останется.
-Какие Черные?
-А, ну да! Извини. Это только в твоем сознании они пока Черные, так же как я Белый. Это ты нас видишь так. Вот помрешь окончательно, будешь отличать ангелов-спасителей от ангелов-смерти, а пока пользуйся цветовой дифференциацией, ОК?
“ОК” в устах Ангела прозвучало как-то не подобающе ситуации, и Сергей начал понемногу приходить в себя.
-Ну-ка, еще раз мне расскажи, ты – Ангел?
-Ангел, Ангел – облегченно вздохнул Ангел.
-Ага… А я Анжела Девис, – в глазах Сереги появились нехорошие искорки, – мужик, скажи, кто из нас рехнулся? Или…? – Серегу вдруг осенило, – да это ж я рехнулся, а ты санитар в психушке, так?! – почти обрадованно вскрикнул он.
Ангел тяжело вздохнул:
-Нет. Еще раз посмотри вокруг.
Сергей обвел взглядом улицу. Ничего не изменилось: машины стояли, люди на тротуарах играли в “Замри”. Только к намотанной на столб “шестерке” подходили трое в Черном.
-Вот. За ним уже пришли.- сказал Ангел.
-Он умер? – спросил Сергей, начиная слабо соображать.
-Умер, умер… – тихо сказал Ангел.
-И куда его теперь? В ад?
-Вот же вы какие людишки! – вскричал ангел, – ну почему сразу в ад-то? Откуда у вас вообще представление об аде? Да и нет никакого ада! Слышишь, не-ет! А этот… дык, наверное, на реинкарнацию его отправят. Он положенных очков точно не набрал. Много за ним, как вы это называете, грешков. Да и сейчас он за рулем пьяный сидел. Скорее всего точно – реинкарнация!
-А когда я умру меня тоже на реинкарнацию?
-Гм… – ангел задумался. – с тобой сложнее. Ты чуть-чуть не добрал нужных очков, после которых на реинкарнацию не отправляют, а производят в ангелы… В ангелы-хранители, например… Но я надеюсь, что если ты умрешь сейчас, твои очки увеличатся, и ты точно сможешь избежать реинкарнации. Хотя, это по желанию. – с улыбкой добавил Ангел.
-Как это ты “надеешься”? – не понял Сергей, – ты ж мой ангел-хранитель, ты меня охранять должен, а не надеяться, что я сейчас умру!
-Во-первых, кто тебе сказал, что я ТВОЙ ангел-хранитель? Не, ну конечно, я и тебя защищать должен был, но… короче, сегодня я не твой. А во-вторых, ты умер, умер! Я просто взял тебя на 5 минут, чтобы поговорить. Должен признаться, что есть у меня возможность все исправить. То есть, сделать так, чтобы аварии не случилось. Ну, могу, например, в последний момент колесо тебе проколоть, тогда ты просто кувыркнешься в соседний ряд, а там машин нет – наверное жив останешься. А этот ас на “шестерке” пролетит мимо… Кстати, тоже жив останется, но очки его жизни ой как упадут.
Сергей внимательно выслушал Ангела. Он уже понял, что все происходящее не сон и не бред.
-Ну и чего ты тогда стоишь? Давай, прокалывай колесо. Пусть я лучше машину разобью, но ведь жив останусь.
-Серег, а оно тебе надо – жить остаться? – задушевно спросил Ангел. – Тебе ж уже 32 года, ты прожил четыре восьмилетних цикла. Дом маме на даче построил, дерево там же посадил. Сынишка, которого ты кстати, уже три месяца не навещал, живет с мамой – женой твоей бывшей. Хороший пацан, правильный! Скоро у него новый папа будет. Знаешь, небось, что Наташа опять замуж собралась?
-Да знаю… и жениха ее знаю – промямлил Сергей, – пусть женятся. А что сына давно не видел, так сам понимаешь: работа, закрутился-забегался…
-Вот-вот. Все вы крутитесь-вертитесь, а жить-то когда? Да и зачем?
-Ну ты мне только морали сейчас не читай! И без твоих нравоучений хреново…
-Да, действительно. Некогда сейчас в философию вдаваться. Я тебе потом все растолкую. Так что ты решил?
-В каком смысле, что решил, – не понял Сергей. – Насчет аварии? Жить хочу, конечно!
Ангел насупился.
-Ты пойми, я тоже хочу, чтоб ты жив остался, но тут такое дело… посмотри вокруг внимательно. Только внимательно посмотри!
Сергей опять начал оглядываться вокруг. Люди, как фигурки в музее восковых фигур оставались на своем месте.
-А что я увидеть-то должен?
-Эх, – вздохнул анегел, – я надеялся, что ты сам все поймешь. Смотри вот туда, – и ангел указал рукой в направлении, куда по идее должна была проехать подбитая Сергеем “шестерка”. Там на пешеходной “зебре” застыла девушка лет 25, толкающая перед собой детскую коляску.
-И что? – еще не до конца сообразив, спросил Сергей.
-Тьфу ты! – не сдержался Ангел. – я сегодня ЕЕ ангел-хранитель. Понял?
-Понял, – обреченно кивнул Сергей.
-Ну а раз понял, то тебе по вашим понятиям 5 минут на размышления. А я пока на Энтузиастов сгоняю, там на дороге люк открытый. – сказал Ангел и растворился в воздухе.
А Сергей остался сидеть на мостовой…

Пьеса для тех, кто хочет жить, но не знает, зачем

В одном действии? Что ж! Платите меньше…

Хочу быть хомячком

Действующие лица:
N 1
Еще один

На сцене N 1. Еще Одного нет, но появление его прогнозируется поведением N 1. Он ходит, смотрит, он ждет… Внезапно раздается звук разбитого стекла. Он подбегает к окну, всматривается в темноту. Подходит к телефону. Снимает трубку, набирает номер.

N1. Это я! Этот умалишенный, этот извращенец, этот маньяк, этот зоопедонекрогеронтофил уже бьет мне окна… Ты не мог бы его… Что? А Петр?.. А Павел?.. А… Как спился?.. Не может быть… (Смотрит на телефон.) Господи, да что же ты кидаешь трубки?

Звонок в дверь.

N 1. (достает из-под дивана винтовку). Войдите!

Входит ЕЩЕ ОДИН.

ЕЩЕ ОДИН. У вас осколки под окном… Надо убрать… Порежется еще… Не хочется философствовать… но… Я приятель вашей жены…
N 1. Заходите… Чай… кофе?..
ЕЩЕ ОДИН. Ну что вы… Я художник…
N 1. Простите… Я закодировался десять лет назад… В доме нет ни капли спиртного…
ЕЩЕ ОДИН. Она говорила мне об этом.
N 1. Что пишете? Конечно ее?
ЕЩЕ ОДИН. Не без этого…
N 1. Не без этого…
ЕЩЕ ОДИН. А… вы?
N 1. А я ее строю…
ЕЩЕ ОДИН. В каком смысле?..
N 1. В прямом… Я архитектор… Простите, вы какой… Ах… ну да… еще один…
ЕЩЕ ОДИН. Она пожаловалась мне, что вы ее… ударили, узнав обо мне?
N 1. Ну что вы. Это у нее возрастное… Можно сказать детское… Я просто не аккуратно махнул рукой.
ЕЩЕ ОДИН. Бить женщину? Как-то… странно.
N 1. В чем-то вы правы, наверное… Послушайте, хотите посмотреть на чертежи?.. Посмотрите, вы меня поймете, как художник…
Смотрят.
ЕЩЕ ОДИН. Замечательно…
N 1. Правда? Вам нравится символизм?
ЕЩЕ ОДИН. Нравится… Эти уши так и останутся на крыше?
N 1. Это мансарда… А вы, я вижу, разбираетесь в архитектуре. Вам, правда, нравится?
ЕЩЕ ОДИН. Правда. Но я вижу ее по-другому… Без этих ушей… Вот взгляните! (Достает из этюдника портрет). Каково?
N 1. То есть, вы хотите сказать, что эта инфузория…У нас всё же разное видение реальности…
ЕЩЕ ОДИН. Это не инфузория – это древнеафриканский символ любви.
N 1. Простите, но я всё же не понимаю, как вы осмелились прийти…
ЕЩЕ ОДИН. Всему этому пора положить конец…
N 1. Как-как? Ах да, вы, поэты, выражаетесь фигурально…
ЕЩЕ ОДИН. Я художник.
N 1. Простите… Но я хотел узнать всё же, каким образом вы… Всё-таки мы с ней уже шесть лет… Я всё время работал, то там заказ, то там… Знаете, я ведь неплохо стреляю… Это сейчас я архитектор… Я ведь хотел, чтобы ей было хорошо… Знаете, она в жизни хлебнула… Вы, наверное, выставляетесь… Понимаю… Третьяковка, Лувр… Известность… Женщины всегда были падки на это…
ЕЩЕ ОДИН. Я работаю в парке… Пишу портреты на заказ… Черно-белый – пять… В цвете – десять…
N 1. В парке? Ах да… Конечно… Она приходит поздно и всякий раз говорит, что гуляла в парке напротив…
ЕЩЕ ОДИН. Мы там познакомились… Я спросил, не хочет ли она, что бы я нарисовал ее портрет… Она сказала, что она замужем…
N 1. Да-да! Она никогда никого к себе не подпускала…
ЕЩЕ ОДИН. Я сказал, что напишу бесплатно.
N 1. А она?
ЕЩЕ ОДИН. Сказала, что на улице моросит…
N 1. Правильно, зачем же заставлять… Черт возьми, зачем ты цепляешься к человеку?! У нее же хронический насморк! Ты, что ли, будешь покупать лекарства?
ЕЩЕ ОДИН. Я сказал, что у меня неподалеку студия в маленьком подвале…
N 1. И что она?..
ЕЩЕ ОДИН. Сказала, что удобнее будет у нее дома…
N 1. Ты… здесь был?
ЕЩЕ ОДИН. О!..
N 1. Я так и знал… Какой цинизм! Я же чувствовал… Я же бросил курить… У меня прекрасное обоняние… Чем ты пользуешься?
ЕЩЕ ОДИН. “Bond”.
N 1. Какая гадость! Я думал, что это ее духи… Я приходил с работы и чувствовал эту дрянь у себя дома… А это, оказывается… Какого черта ты приперся? Я мог бы не знать и спокойно жить с ней еще сто лет!
ЕЩЕ ОДИН. Я пришел тебя убить…
N 1. Убить?! Меня? Вы посмотрите на него! Он пришел меня убить… (Кидает ему винтовку). Ну на! Попробуй… Последний в моей жизни вопрос – за что?
ЕЩЕ ОДИН. За то, что нам приходилось мотаться по паркам, когда твоя задница торчала дома и звонила ей по телефону: “Милая, ты где?”
N 1. “Я гуляю в парке, дорогой. Ты купил Пуше “Wiskas”?”
ЕЩЕ ОДИН. “Да, я его купил. Что тебе приготовить на ужин? Ты скоро?”.
N 1. “Приготовь что хочешь, я не буду ужинать. У меня болит голова. Как там Пуша?” Пуша, черт подери! Пуша сожрал “Wiskas” и спокойно дрыхнет на коврике, потому что в отличие от твоего хахаля, дорогая, его я успел кастрировать… Слушай, может, дашь мне поесть перед расстрелом?
ЕЩЕ ОДИН. Поешь, я бы тоже не отказался… Знаешь, как это долго, допросы-расспросы… Чем убили, зачем… Мой друг, художник, недавно вышел из тюрьмы… Он рисовал валюту… Говорит, там плохо кормят…

N 1 приносит еду на сковородке. Оба напряженно едят.

N 1. Ну как?
ЕЩЕ ОДИН. Неплохо.
N 1. За что она тебя любит? А-а-а! За то, что не мог в последнее время дать ей я. Конечно! Мне сорок лет, а тут – двадцатилетний кобель.
ЕЩЕ ОДИН. Заткнись!
N 1. Что – не так?
ЕЩЕ ОДИН. Не так… Знаешь… У меня нервная работа… Каждый так и норовит объегорить с заказом… Недоплатить… Еще до встречи с ней, чтобы успокоиться, пачками глотал “Адонис-бром”… И когда мы пришли сюда… Я… у меня…
N 1. Что?
ЕЩЕ ОДИН. Это нервы… Алкоголь опять же… В неограниченном количестве… Хотя сейчас я, конечно, восстанавливаюсь! Ты не думай… У меня всё будет в порядке…
N 1. Ты хочешь сказать, что у вас с ней ничего…
ЕЩЕ ОДИН. Ну, как тебе сказать…
N 1. За что же она тебя любит?
ЕЩЕ ОДИН (пожимает плечами). За то, что я люблю её… До безумия…
N 1. Брось! Любовь – это эмоции.
ЕЩЕ ОДИН (доедает последний кусок со сковородки). Мясо какое-то странное… Что ты в этом понимаешь! Она живет ради любви… Если хочешь – она и есть любовь…
N 1. Что же она не пойдет к тебе…
ЕЩЕ ОДИН. У меня нет условий… Моя мама к семидесяти годам впала в глубокий маразм: сидит в каске и считает, что в ее квартиру скоро должны войти немцы. Поэтому, когда мама узнала, что она наполовину немка, – заперлась в туалете и целый день кричит: “Тра-та-та-та-та!”… А в руках – невидимый автомат. И вообще! Ты представляешь, каково ей возвращаться домой к нелюбимому человеку только потому, что нужно где-то переночевать, в дом, где единственно дорогим тебе существом является кот… Кстати, а где кот?
N 1. Я очень разозлился на нее… Не находил себе места… Я догадывался, но знаешь, как это бывает: умом понимаешь, что всё кончено, а душой не веришь… И думаешь, что всё будет по-старому… У меня иногда бывают припадки, я срываюсь на кота…
ЕЩЕ ОДИН (тихо). …Где кот?
N 1. Когда мне перестали поступать заказы… Она сказала: “Пора покончить с этим. Ты должен быть достойным членом общества. Ты должен быть достойным меня”. Ради нее я готов был покончить со всем… Бросил профессию, выучился на архитектора… Тебе нравится эскиз?
ЕЩЕ ОДИН. Где кот?
N 1. Зарплата маленькая, плюс премия – гулькин нос. Задерживают постоянно… Я снес в ломбард ее обручальное кольцо – уже догадывался обо всем! Но всё равно – в холодильнике шаром покати…
ЕЩЕ ОДИН. Где кот?!!
N 1. …А что по-твоему мы сейчас ели?

ЕЩЕ ОДИН бросается к ширме, его тошнит…

N 1. А тут еще ты, Мастер…
ЕЩЕ ОДИН (Из-за кулисы). Откуда ты знаешь?..
N 1. Я всё знаю… Когда-то я был в Его бригаде… Только вот дозвониться не могу – он трубки кидает. Старые снайперы никому не нужны… Я перерыл ее записную книжку в сотовом телефоне… Наткнулся на “Мастер”, позвонил, а там: “Здравствуй, любимая!”
ЕЩЕ ОДИН (выползает из-за кулис на коленях). “Un bon matin, le mon amour!”
N 1. Ох уж мне эти учительницы французского! “Как прошла без меня твоя бессонная ночь с этим чудовищем?”
ЕЩЕ ОДИН. “Что взять со старого импотента?”
N 1. На себя посмотри, алкоголик! Думаешь, я не читал “Мастера и Маргариту”? Правильно – не читал, но песню слышал! Готов поспорить, что у тебя в телефоне она – Маргарита.
ЕЩЕ ОДИН (вытирает лицо). У меня нет телефона, но я называю ее “Моя любимая Маргарита”.
N 1. Мастер… Маргарита… А меня она всегда звала “Песик Тяпа”…
ЕЩЕ ОДИН (на секунду придя в себя). Как?
N 1. Потом просто Тяпа…
ЕЩЕ ОДИН. В этом что-то есть. Она любит животных.

N 1. А я её звал – зайка.
ЕЩЕ ОДИН. Почему?! Ах, да – уши… Куда уж мне с Булгаковым!
N 1. А теперь всё просто: “Я гуляю в парке, буду через час”.
ЕЩЕ ОДИН. Она гуляет со мной.
N1. А раньше – со мной… Связаться с нищим… Бог знает кем, у которого даже нет ни квартиры, ни телефона… Ради так называемой любви! Каждый вечер гулять с ним в парке… Какое счастье!
ЕЩЕ ОДИН. Лишенец! Ты не можешь представить, какое это счастье – сидеть с ней на скамейке когда заходит солнце, когда она прижимается своей щекой к твоему плечу…
N 1. Ласково проводит кончиками пальцев по твоей ладони…
ЕЩЕ ОДИН. Целует в губы…
N 1. Пристально смотрит в глаза…
ЕЩЕ ОДИН. И говорит…
N 1. Ты у меня самый лучший и единственно любимый…
ЕЩЕ ОДИН. …От-ку-да ты знаешь?!
N 1. Идиот… Клинический идиот. (Берет трубку, набирает номер). Господи, ну что же ты не отвечаешь… Ну почему же ты помогаешь этому кретину, а не мне? Почему же она любит его? Ты слышишь, Господи? Покарай!

Слышен голос оператора сотовой связи: “Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети”.

ЕЩЕ ОДИН. Как… и ты тоже? Я совсем забыл, зачем пришел… Тяпе пора на живодерню. (Подходит к винтовке, снимает с предохранителя). Она сказала, что мы будем счастливы… Если ты… Если я тебя… Всегда. Вечно!..
N 1. (Показывает трубку сотового телефона.) Мы уже знали одну вечность. Теперь эта вечность кидает трубки. Ничто не вечно…

ЕЩЕ ОДИН целиться в N 1. Внезапно раздается звонок.
ЕЩЕ ОДИН опускает винтовку.

N 1 (долго смотрит на телефон, потом нажимает кнопку ответа). Да, зайка! Всё в порядке… Покормил… И сам поел… Тебе что-нибудь приготовить? Не голодна? Ну, хорошо… Жду…
ЕЩЕ ОДИН. Что?
N 1. Гуляет в парке, будет дома через час…

ЕЩЕ ОДИН вскидывает винтовку, стреляет в N 1. Тот хватается за грудь.
Пауза.

N 1. Пневматическая хлопушка… Нужен йод… Хотя, заживет и так… Не расстраивайся, никто из нас уже не ангел…
ЕЩЕ ОДИН. Ангел? Ангел… Как я устал от этой работы… Знаешь, в чем основная проблема?
N 1. В чем?
ЕЩЕ ОДИН. В том, что мужчины любят женщин, женщины любят детей, дети любят хомячков…
N 1. А хомячки?
ЕЩЕ ОДИН. А хомячки не любят никого… Они просто живут и жуют… живут и жуют… живут и жуют… Как я хочу быть хомячком…

Собирается уйти.

N 1. Ты куда?
ЕЩЕ ОДИН. Я иду к Светлане… Я всё равно люблю…
N 1. К Светлане?.. К какой Светлане?
ЕЩЕ ОДИН. Ну, к ней, к твоей жене…
N 1. Мою жену зовут Наталья.
ЕЩЕ ОДИН. Бывает…
N 1. Подожди!
ЕЩЕ ОДИН. Чего тебе?
N 1 (достает пакет арахиса, кидает ЕЩЕ ОДНОМУ). Жуй…

ЕЩЕ ОДИН выходит.

N 1 (подносит телефон ко рту, словно рацию). Господи, прием!

ЗАНАВЕС

Если религия исчезнет в мире – она
отыщется в сердце атеиста.
Ш. Бодлер

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АТЕИСТ
БОГОСЛОВ, друг атеиста
БОГ
ДЕЙСТВИЯ происходят повсеместно.

БОГОСЛОВ (монотонно). Мы представляем Бога существом всесовершенным. Но представлять Бога всесовершенным и приписывать ему бытие только в нашем представлении значит противоречить собственному представлению о всесовершенстве существа Божия, потому что совершеннее то, что существует и в представлении и в действительности, нежели то, что существует в одном только представлении. Таким образом нужно заключить, что Бог как существо, представляемое всесовершенным, имеет бытие не в одном нашем представлении, но и в действительности. Ты слушаешь?
АТЕИСТ (просыпаясь). Я вообще не представляю себе бога. Его не существует, как же я его представлю?
БОГОСЛОВ. Мы только что доказали существование Бога – тебе недостаточно этого?
АТЕИСТ (зевает). Нет.
БОГОСЛОВ (обуреваемый праведным гневом). Да ты все проспал! Ты не слышал ни слова из моего доказательства, как ты можешь с ним не соглашаться!
АТЕИСТ. Да что мне в твоих доказательствах? Бога нет! Долго ты будешь надоедать мне? Нет бога! Руку даю на отсечение – бога нет!
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. Входит Бог. В руке у него огромный нож.
БОГ (одним ловким движением отсекает атеисту руку). Хмм… Ножик-то подточить пора…
Бог выходит, неся в одной руке нож, а в другой – отрубленную руку атеиста.
АТЕИСТ. Как больно!
БОГОСЛОВ (в исступлении). О-оо! Хотел бы и я так пострадать за веру!
АТЕИСТ. Да ты спятил! Это бандит какой-то был с ножом! Или ты мне предлагаешь в этого уголовника верить? Этот зверюга – Бог? Так ты и Джека-Потрошителя обожествишь! Бога нет, и быть не может! Если каждое случайное совпадение расценивать, как божественное вмешательство – что тогда останется от нашей воли? Бог, скажешь тоже…
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. Входит Бог. В руках у него топор, но это тот же Бог, что отрезал атеисту руку.
БОГ (отрубает атеисту ногу). Хмм… Крепкий паренек…
Бог выходит, унося с собой атеистову ногу
АТЕИСТ (прыгает на одной ноге, пытаясь удержать равновесие). Боже, как больно!
БОГОСЛОВ. Ага! Видишь, ты уже начинаешь проникаться верой! Но мой тебе совет – не поминай имя Господа нашего всуе. Теперь тебе достаточно доказательств бытия Божия?
АТЕИСТ (с сарказмом). Да? И какое же это было доказательство? Телеологическое? Нравственное? Онтологическое?
БОГОСЛОВ. Онтологическое я тебе приводил еще до первого действия, когда ты не был такой жалкой половинкой. Если бы ты поверил мне сразу, то избежал бы столь страшной кары.
АТЕИСТ. Не верю я ни в каких богов! А если и существует Бог – мне нет до него дела.
БОГОСЛОВ. Остерегись, безумец! Или тебе мало знамений?
АТЕИСТ. Да, я не удивлюсь, если он вернется и оттяпает у меня еще чего-нибудь. Может, он и Бог, я больше не хочу спорить, но я не удивлюсь, если он вернется и отрежет мне вторую руку – так, на всякий случай.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ. Входит бог. В руках у него пила, но это тот же Бог, что отрезал атеисту руку и отрубал ногу. Атеист падает в обморок. Бог молча отпиливает последнюю ногу, ласково смотрит на атеиста, уходит, волоча за собой ногу.
БОГОСЛОВ. Что за чертов изверг! (грозит кулаком вслед ушедшему) Я тебе покажу, сволочь! (подбегает к валяющемуся на полу обрубку) Как ты, брат?
АТЕИСТ (смеется). Хорошо!
БОГОСЛОВ. Совсем плохо?
АТЕИСТ (смеется). Слава Богу, что у меня хоть одна рука осталась!
БОГОСЛОВ (обуреваемый праведным гневом). Рука! Ты сошел с ума, теперь мне это очевидно! (передразнивает атеиста) Слава Богу! Одна рука! Посмотри на себя, ты теперь жалкий, убогий никому не нужный обрубок! Что толку от твоей руки, на что она тебе сгодится?
АТЕИСТ (шепотом). Наклонись.
Богослов наклоняется.
АТЕИСТ (серьезно). Чтобы осенять тебя крестным знамением (осеняет богослова крестным знамением).
Входит Бог.
ЗАНАВЕС

“Лучше потерять любовь,чем вообще не иметь таковую”…кто это сказал,я не помню.Но этот человек был чертовски прав. Не расскрытые чувства могут привести к очень тяжелым последствиям. 

Любовь на расстоянии

Главный корпус пермского государственного университета.

В центральном холе, первого корпуса пермского государственного университета, рядом с большим глобусом, на стульях из актового зала, сидят два студента второго курса экономического факультета, Женя и Максим. Женя – красивый человек, небольшого роста, с длинными русыми волосами, и хорошим телосложением, на правой щеке, рядом с губой, у него находиться черная родинка. Максим – симпатичный, высокий блондин, с одним лишь минусом, покрытым прыщами лицом. Огромный поток людей проходил около них, некоторые спешат, некоторые кривляются, некоторые держаться за руки. Женя с большим энтузиазмом объясняет что-то Максиму, упорно жестикулируя руками.

Женя (восхищенно): Говорю тебе, она идеал, она богиня, она нечто необъяснимое, она моё все…Черт, по-моему, я влюбился!!!!
Максим (с сожалением): Ты с ней даже не знаком, а говоришь о ней так, как будто всю жизнь знаешь ее! Нет, это не любовь!
Женя: Ты ничего не понимаешь! У тебя что, никогда не было такого чувства, когда ты совсем не знаешь человека, когда ты даже с ним не разу не разговаривал, но знаешь – это твое, это всегда будет твоим. Когда ты смотришь на нее и не можешь налюбоваться, когда ты ловишь каждый ее жест, каждое движение…(вздыхает). О Боже, я просто не могу описывать это словами, она идеал!
Максим: Эх, Женя, Женя. Какой это раз у тебя уже? Сотый или тысячный. Почему ты всегда влюбляешь в незнакомых людей? У тебя же с ними никогда ничего не получается! Вспомни хотя бы Дашу, это же страх божий был, ты тогда чуть вены себе не изрезал, во время тебя остановили! Не совершай тех же ошибок, я тебя прошу! Напорешься на те же грабли!
Женя ( с тем же восхищением): Нет, на это раз все будет по-другому! Я знаю, она меня тоже любит, только боится в это признаться! Ты же знаешь этих девушек, никогда не могут сделать первый шаг. Эх, как я ее люблю! Ты даже не можешь представить какая это замечательная любовь!
Максим (выражение лица, когда приходит озаряющая мысль): Любовь на расстоянии!
Женя (озадаченно): Чего?
Максим (с тем же озарением): Да-да, теперь все понятно, любовь на расстоянии, как же я раньше не додумался! (поворачивается лицом к Жене). Ты страдаешь любовью на расстоянии, ты можешь любить только на расстоянии! Не обижайся, но это так!
Женя (растерянно): Чего?
Максим: Ты можешь любить только на расстоянии, приблизительно на расстоянии 10 метров. Ты можешь только говорить о любви, но не с ней, а со мной, ты можешь рассказывать том, что ты готов сделать ради нее, но только не ей. Ты можешь любить только на расстоянии, пойми! Тебе надо отказаться от этого, откажись, откажись, откажись!!! (нервно хватает за руку Женю, и начинает трясти). Ради бога откажись, пока не поздно, пока ничего не случилось откажись, ради бога!
Женя (непонимающе): Ты чего? Успокойся! Отпусти руку, больно же! Я же сказал, отпусти! (вырывается из рук Максима, встает, смотрит на его бешеные глаза!). Я пошел, а тебе пора остыть!

Женя уходит, Максим провожает его печальным взглядом

Максим (печально, сам с собой): Эх, опять что-то случиться, ей богу говорю!

Квартира Евгения.
В комнате Жени задернуты шторы, она покрыта мраком заканчивающегося дня. Он лежит на раскладном диване, занимается онанизмом, представляя перед собой раздетую Наташу. Через несколько минут он радуется как младенец своему счастью.

Женя (с восторгом): Наташа ты идеал!

Квартира Максима.

Месяц спустя Женя сидит в квартире у Максима на диване. В руках у него выпитая наполовину бутылка водки. Он подавлен. Рядом сидит Максим, и с сочувствием наблюдает за горем своего друга.

Женя (со слезами на глазах): Она меня не любит, она никогда меня не любила. (отпивает из горла, его передергивает). Сука, в этой жизни нет любви, этот мир прогнил, нет любви, сука, нет!
Максим (с досадой): Да уж, вот вам и любовь на расстоянии, ты хоть с ней говорил?
Женя: Нет, сука, нет! Она всеми жестами, всеми размахами своих рук, всеми глаголами своих предложений, показывает, что не любит меня!
Максим: Ты бы хоть поговорил с ней, ты же даже так и не познакомился с ней! Чего ж ты тогда убиваешься, а?
Женя (отпивает, и его снова передергивает): Нет, сука любви, нет в этом мире, сука любви…
Максим (вздыхает): Ладно, сегодня значит, у меня останешься, а то наделаешь глупостей, как обычно! Значит, давай сюда бутылку и ложись спать. (пытается отобрать бутылку).
Женя (отталкивает Максима ногой): На хуй пшел отседа.
Максим (смирившись): Ладно, оставайся с бутылкой, только ложись спать! Хорошо?
Женя: На хуй послан.

Вздыхая, Максим, оставляет пьяного Женю, и идет спать. Женя начинает распевать гимн СССР, хотя совсем его не знает.

Максим (удивленно): Да он еще пьяным петь начинает! Надо завтра позвонить ей, хоть, а то же пропадет парень, эх пропадет!

Максим доходит до своей комнаты, из большой комнаты все еще доносятся вопли о СССР, и падает лицом в подушку. Пытается заснуть.

Максим (невнятно): Певец блин!

Максим засыпает. Но внезапно (как ему показалось) просыпается. Смотрит на часы, прошло всего два час. Он мигом встает с кровати и с тревожным взглядом направляется в большую комнату.
В большой комнате, на диване, полулежа, сидит Женя, из его вен хлещет кровь, на полу лежит разбитая бутылка, одно из стеклышек в крови. На пол постепенно падают капли крови. Максим в недоумении и в страхе подходит к телу Жени, глаза его закатились, и он тяжело дышал. Но он был жив.
Максим дрожащими руками вызвал скорую, и начал пытаться остановить кровь.

Скорая приехала, как не странно быстро. Врачи остановили кровь и положили почти бездыханное тело на носилки.

Максим: И куда вы его?
Доктор: В психушку! Куда же еще?
Максим: Доктор, может не надо, давайте как-нибудь договоримся, а? Не надо его в психушку!
Доктор: Надо, батенька, надо! Мы его там вылечим, не бойтесь, вылечим. Он у вас больше вены резать не будет, уж поверьте на слово!

Максим в шоке, он не может произнести не слова, Женю на носилках выносят из квартиры два санитара, за ними следует доктор.

Доктор: Кстати, через месяц его заберите!

Доктор выходит и захлопывает за собой дверь. Максим подходит к окну и смотрит как его друга кладут в машину скорой помощи и увозят в неизвестно какую даль.

Максим (со слезами): Суки!

Психиатрическая больница номер три.

Женя открывает глаза, и яркий луч искусственного света врезается ему в зрачки. От такого эффекта, он начинает жмуриться. Через несколько секунд, он понимает что его руки и ноги связанны, а перед ним стоит врач, в марлевой повязке и собирается что-то вколоть.

Женя (со страхом): Пиздец.

Камера для допросов лагеря Аландар.

Двадцать лет спустя. После революции. В стране все еще идут ожесточенные бои, за право властвовать этой большой страной. Битвы между двумя лагерями: Аландаром и Варфосом, достигают критической точки. Аландар, тот, кто поддержал революцию, подавляет силы сопротивления лагеря Варфоса, которому остается доживать свои последние дни.
В кабинет министра безопасности Евгения Иосифовича поступил важный звонок, из которого следовало то, что схвачен один из главных шпионов лагеря Варфоса, по кличке Лиса, из которого уже два дня выбивают информацию, но никак не могут. Евгения Иосифовича попросили принять свои собственные меры, по выведению информации из уст противника.
Евгений Иосифович немедленно направился в комнату для допроса, которая освещалась лишь одной лампочкой, представляя из себя замкнутое пространство из четырех стен.

Когда Евгений Иосифович зашел в комнату для допроса он ужаснулся. Перед ним было подвешенное за спину крюками женское тело. Обнаженное женское тело, истекающее кровью, потом и слезами. От такого зрелища, даже у такого опытного солдата как Евгений Иосифович перебилось дыхание.
Пересилив себя, он подошел к висящему куску мяса и посмотрел на него внимательнее. Ужаса его не было предела, никаких сомнений, перед ним висела Наташа, та самая Наташа, пускай прошло 20 лет, но эта была она! Она, шпион по кличке Лиса! У него это никак не укладывалось в голове. Ему было дурно от такого зрелища, он совсем не хотел видеть ее обнаженной в таком виде.
Он опрокинулся на стену, его душила невидимая рука, нахватало кислороду. Вдруг опущенная голова девушки, поднялась, и он увидел кровоточащее лицо Наташи, все в синяках и кровоподтеках. Она смотрела на него из под опухших глаз. От этого ему поплохело еще больше.

Наташа (ели слышно): Женя….прости….я люблю те…(изо рта вырвалась струйка крови)..бя…прости…(голова ее судорожно опустилась вниз)

Женя(про себя): Господи, она меня любит? Она всегда меня любила? Даже сейчас, когда мы враги, когда мы враги на расстоянии, она любит меня! Боже, она любит меня!
Но она уже не живой человек! Я не могу ее спасти! Я не могу, не могу, не могу…Я ненавижу мир, я ненавижу все, ненавижу….Что я могу?
Я могу облегчить твои страдания, но не больше….

Женя достал нож, подаренный ему самим генералом Аландаром, подошел к Наташе, и с ужасным страхом и ненавистью ко всему живому, перерезал ей горло. Кровь хлынула потоком на черный пол. Девушка была мертва.

Он тяжело дышал, холодный пот лился по нему ручьем. Тяжело дыша, он начала выходить из комнаты, в руке у него был окровавленный нож. Выйдя наружу, он встретил перед собой рядового. Рядовой с уважение отдал честь, и попросил разрешения задать вопрос.

Евгений Иосифович( тяжело дыша): Задавай.
Рядовой: Правда, что поймали Лису?
Евгений Иосифович: Правда.
Рядовой (с восторгом): Вы уже допросили его? Что удалось выведать!?
Евгений Йосифович: Не его, а ее.
Рядовой (перебивая): Не может быть…(спохватившись). Извините.
Евгений Йосифович: Выведать ничего не удалось, она ничего не выдаст никогда! В лагере Варфоса хорошо обучают шпионов. Я ее убил, она больше нам не нужна! Сопротивление падет, возможно, уже завтра!
Рядовой (восторгаясь, отдает пионерский жест правой рукой): Слава Всемогущему Аландару.
Евгений Йосифович (подхватывает): Слава…слушай, (показывает жестом, что рядовой может расслабиться), сделай так, похорони Лису на Моргульевском кладбище, не сжигайте ее в печи.
Рядовой (в недоумении): Но, там же похоронен…
Евгений Йосифович (крича и перебивая): Мои указания будут обсуждаться?
Рядовой (испугавшись): Никак нет! (отдает пионерский салют) Слава великому Аландадару!
Евгений Йосифович: Слава великом Аландару.
Рядовой: Разрешите приступить к выполнению приказа?
Евгений Йосифович: Разрешаю! Только знаешь, похорони ее на расстоянии десяти метров от “него”, на надгробии ничего не пиши, просто похорони, и не обсуждай, просто сделай.

Рядовой в недоумении уходит в комнату для допросов.

Моргульевское кладбище.

Спустя два дня, Евгений Йосифович стоит посреди кладбища, в самой середине, которой расположена могила майора Максима Васильевича Буханина, который скончался в 2027 году, от пули врагов, справа, на расстоянии десяти метров находиться могила Наташи, но на надгробие ничего не написано.

Евгений Йосифович: А моя могила будет находиться слева от тебя Максим, и тоже в десяти метрах. Ибо настоящая дружба находиться ближе, чем настоящая любовь. Любовь на расстоянии, скажешь тоже…

Автора я нашел, но оказалось, что он тоже взял эту вещь у кого-то.

- А давай наперегонки до горки? – предложил он ей, предвкушая победу.
- Неа. – отказалась она – Воспитательница сказала не бегать. Попадет потом.
- Струсила? Сдаешься? – подначил он ее и засмеялся обидно.
- Вот еще. – фыркнула она и рванула с места к горке.
Потом они сидели в группе, наказанные, под присмотром нянечки, смотрели в окно как гуляют другие и дулись друг на друга и на воспитательницу.
- Говорила тебе – попадет. – бурчала она.
- Я бы тебя перегнал обязательно – дулся он – Ты нечестно побежала. Я не приготовился…

- А спорим я быстрей тебя читаю? – предложил он ей.
- Хахаха. – приняла она пари – Вот будут проверять технику чтения и посмотрим. Если я быстрее – будешь мой портфель до дому и до школы таскать всю неделю.
- А если я – отдаешь мне свои яблоки всю неделю! – согласился он.
Потом он пыхтел по дороге с двумя ранцами и бурчал:
- Ну и что! Зато ты не запоминаешь что читаешь и пишешь медленнее. Спорим?…

- А давай поиграем. – предложил он – Как будто бы я рыцарь, а ты как будто бы дама сердца.
- Дурак. – почему-то обиделась она.
- Слабо? – засмеялся он – Слабо смущаться при виде меня? И дураком не обзываться тоже слабо.
- И ничего не слабо. – повелась она – Тогда вот чего. Ты меня тоже дурой не обзываешь и защищаешь.
- Само собой – кивнул он – А ты мне алгебру решаешь. Не рыцарское это дело.
- А ты мне сочинения пишешь. – хихикнула она – Врать и сочинять – как раз рыцарское дело.
А потом он оправдывался в телефон:
- А не надо было себя как дура вести. Тогда никто бы дурой и не назвал. Я, кстати, и извинился сразу…

- Ты сможешь сыграть влюбленного в меня человека? – спросила она
- С трудом. – ехидно ответил он – Я тебя слишком хорошо знаю. А что случилось?
- На вечеринку пригласили. А одной идти не хочется. Будут предлагать всякое.
- Нуу.. Я даже не знаю.- протянул он.
- Слабо? – подначила она.
- И ничего не слабо. – принял он предложение – С тебя пачка сигар, кстати.
- За что? – не поняла она.
- Эскорт нынче дорог. – развел руками он.
А по дороге домой он бурчал:
- Сыграй влюбленного, сыграй влюбленного. А сама по роже лупит ни за что… Влюбленные между прочим целоваться лезут обычно…

- Что это? – спросила она.
- Кольцо. Не очевидно разве? – промямлил он.
- Нибелунгов? Власти? Какая-то новая игра затевается?
- Угу. Давай в мужа и жену поиграем. – выпалил он
- Надо подумать. – кивнула она.
- Слабо? – подначил он.
- И ничего не слабо. – протянула она – А мы не заигрываемся?
- Да разведемся если что. Делов-то. – хмыкнул он.
А потом он оправдывался:
- А откуда мне знать как предложения делаются? Я ж в первый раз предлагаю. Ну хочешь еще раз попробую? Мне не слабо.

- Сыграем в родителей? – предложила она.
- Давай. В моих или в твоих? – согласился он.
- Дурак. В родителей собственного ребенка. Слабо?
- Ого как. – задумался он – Не слабо, конечно, но трудно небось..
- Сдаешься? – огорчилась она
- Не,не. Когда эт я тебе сдавался? Играю, конечно. – решился он.

- Усложняем игру. Ты теперь играешь в бабушку.
- Правда? – не поверила она.
- 3900. – кивнул он – Пацан. Слабо тебе в бабушку сыграть?
- А ты в данном случае во что играешь?
- В мужа бабушки. – засмеялся он – Глупо мне в бабушку играть.
- В де-душ-ку. Как бы ты тут не молодился. – засмеялась она – Или слабо?
- Куда я денусь-то…

Она сидела у его кровати и плакала:
- Сдаешься? Ты сдаешься что ли? Выходишь из игры? Слабо еще поиграть?
- Угу. Похоже что так. – ответил он – Неплохо поиграли, да?
- Ты проиграл раз сдаешься. Понял? Проиграл.
- Спорное утверждение. – улыбнулся он и умер.